Как современный российский режим использует идеологемы либерализма

Cкачать PDF статьи

Совершая сегодня консервативный националистический поворот, российское государство тем не менее успешно инкорпорирует некоторые либеральные ценности и элементы неолиберальной экономической модели. Такая идеологическая эклектика свидетельствует о том, что нынешний режим строится не только на силовых ресурсах, унаследованных от Советского Союза, и на модели президентской республики, возникшей после разгона Верховного Cовета в 1993 году. В его основе также постсоветская капиталистическая экономика и связанные с ней ценности, многие из которых все еще отчасти признаются нормативными, пусть и в искаженном виде.
Хотя нынешняя власть всячески дискредитирует 1990-е годы как время либерального хаоса и использует этот образ в борьбе с сегодняшними либералами, она вынуждена признавать и свою генетическую связь с этим периодом.
Экономически государство продолжает демонтаж остатков социальной инфраструктуры советского периода, а риторически не может полностью размежеваться с либеральной законностью, хотя на практике часто обращает её в свою противоположность. В частности, в культурной политике российская власть активно использует идеологемы свободного рынка, конкуренции и эффективности для обоснования того, что государство всего лишь стремится удовлетворить спрос большинства граждан.
Происходит абсолютизация конкурентных отношений, которые всегда присутствуют в культурном секторе — в мире искусства, науки, литературы. Неолиберальная политика культуры намеренно форсирует дисбаланс в этих мирах, закрепляя и усиливая «естественные» неравенства. Предшествующие неолиберализму эксперименты в сфере культурной политики опирались на попытки сгладить эффекты неравенства и обеспечить возможностями творчества и ресурсами культуры тех, кто не попадал на верх иерархий. Новый менеджмент сознательно ориентирован на уже существующую стратификацию в культуре или пытается переиграть ее в пользу тех, кто обеспечен близостью к власти как одним из решающих ресурсов всеобщей конкуренции». Функция государства здесь меняется: оно будет представать уже не хранителем культурного наследия, а просто самым крупным спонсором. В современной России в наиболее грубой форме очевидна неравная слышимость различных голосов и мнений при формально декларируемом равенстве всех, когда реальное преимущество получают те , за которыми стоят неотделимые друг от друга власть и крупный капитал.
Тревожная мутация либеральных свобод заслуживает не просто осуждения — это вызов либеральной модели и методам перехода к ней обществ, переживших «реальный социализм». В каком-то смысле вызов «путинизма» для либералов аналогичен вызову сталинизма для социалистов и коммунистов: недостаточно просто осудить сталинизм как чудовищную мутацию — необходимо проанализировать, что именно в идеях, логике и, главное, методах левых сил сделало его возможным.


На третьем президентском сроке Владимира Путина государственные институции, в том числе министерство культуры, стали активно заниматься конструированием идеологии. Это конструирование, среди прочего, можно интерпретировать и как ответную реакцию власти на массовые гражданские протесты 2011–2012 годов — стремление консолидировать нацию, и как попытку стабилизировать госаппарат изнутри, создав и укрепив у его работников мотивации, отличные от личной выгоды1. Важно обратить внимание на то, что эклектичный характер формирующейся идеологии не только и не просто ура-патриотический, но заимствует элементы разных идеологических схем. Однако это не бессвязное смешение — оно обладает определенной логикой и представляет собой сложный узел идеологии, которая манипулирует одновременно ностальгией по монархической Российской империи («России, которую, мы потеряли»), ностальгией по Советскому Cоюзу в его государственническо-имперской ипостаси, но и либерально-капиталистическими идеалами.

Либеральные элементы эклектичной идеологии

В этом тексте я сконцентрирую внимание на одном из аспектов такой эклектичности и приведу примеры того, как в современной российской политической жизни консервативная идеология надстраивается и конструируется с использованием некоторых элементов либеральных ценностей — на риторическом, институциональном и экономическом уровнях.

Такое многоуровневое переплетение заставляет проблематизировать саму оппозицию «консервативное/либеральное», часто доминирующую в российском мышлении о политике — как провластном, так и оппозиционном. Перед тем как перейти непосредственно к современной российской ситуации, уточню, о каких именно либеральных ценностях (идеальных конструкциях), используемых современным российским режимом, я буду говорить (разумеется, этот список не исчерпывает всей сложности либеральной системы мысли, а важен именно в рамках этого текста).

  1. Автономия социальных единиц — то есть суверенность частного над общим в вопросах, не приводящих к нарушению автономии другой социальной единицы (частного лица, группы лиц, институции). Отношения этих автономий регулируются законом, предохраняющим от конфликтов. Как, например, гласит статья 4 французской революционной Декларации прав человека и гражданина 1789 года: «Осуществление естественных прав каждого человека ограничено лишь теми пределами, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Пределы эти могут быть определены только законом»2. Источник, основание и способы реализации закона в разных пониманиях либерализма могут варьироваться. Примеры либеральной (буржуазной) автономии — автономия искусства и культуры или подчеркнутое разделение приватной и публичной жизни.
  1. Плюрализм равноправных мнений, каждое из которых имеет право быть озвученным перед определенной аудиторией, желающей его услышать.
  1. Свободный рынок и рыночные транзакции как основная форма договорных общественных отношений между социальными единицами. Примат рыночных транзакций над другими формами отношений может вступать в конфликт с идеей автономии, например, культуры и образования — чему примером сегодняшнее общемировое недовольство неолиберальной политикой, которая сокращает расходы государства на культуру и образование и превращает их институции в рыночных игроков.
  1. Конкуренция как основной фактор естественной регуляции рынка, представляющего собой сеть этих транзакций, и пространства различных мнений. Идея конкуренции также служит предметом дебатов внутри либерального идейного спектра — например о том, как ограничивать недобросовестную конкуренцию, предотвращать монополизацию и так далее. В результате конкуренции разные мнения слышны в разной степени.
  1. Эффективность как естественный регулятор конкуренции: в борьбе за успех на рынке выигрывает тот, кто экономически удачнее организует свою деятельность.
  1. Наконец, в разных вариантах либерализма по-разному понимается роль государственных институтов: как регулировщиков автономии и конкуренции на основании законов, как организаторов свободного рынка или даже как игроков на этом рынке.

С 24 октября по 17 ноября 2015 года в Москве проходила выставка-словарь феминистского искусства “И — искусство, Ф — Феминизм”, организованная кураторами Ильмирой Болотян, Марией Винник и художницей Микаэлой. Этот проект, поддержанный Фондом Розы Люксембург, разместился, однако, в не вполне публичном пространстве: на территории НИИДАР (НИИ дальней радиосвязи), куда можно было попасть только по спискам — и, соответственно, по паспортам. Размещению выставки и сопутствующих мероприятий в таком специфическом месте предшествовала долгая история мытарств, в ходе которой организаторам отказывали в организации экспозиции на самых разных площадках. Последний из таких отказов поступил совсем незадолго до открытия выставки, и территория НИИДАР оказалась единственным прибежищем для экспозиции. Причина отказов понятна — владельцы пространств опасались иметь дело с остросоциальными феминистскими работами; хотя большинство площадок, как рассказала мне Ильмира Болотян, отказывали организаторам под предлогами, прямо не имеющими отношения к содержанию выставки.

Разумеется, такой страх, ведущий к неявным формам цензуры, характеризует современный идеологический климат России, который обычно описывают как консервативный поворот — то есть поощрение и производство государством имперских, патриотических, национальных, религиозных ценностей.

Идея автономии

Однако мне хотелось бы поставить акцент немного иначе: выставка все-таки состоялась, но состоялась именно за полузакрытыми дверьми, в пространстве подчеркнутой социальной и культурной автономии. Легко можно вообразить себе некоего российского чиновника, который дал бы такой комментарий: «Ну вот видите, никакой цензуры нет, всем позволяют высказываться…. А что касается места проведения выставки — ну действительно, зачем навязывать всем свою точку зрения, которая может показаться кому-то спорной? А те, кто хотят, придут и увидят». Здесь я воспроизвожу квазилиберальную риторику об автономии, которая была использована для оправдания многих консервативных акций современной российской власти в глазах общественного мнения.

В целом ряде спорных ситуаций (в том числе касающихся, как и выставка в НИИДАР, гендерного порядка) консерваторы опирались на идею автономии семьи как единицы общества. В качестве примеров можно привести дискуссии вокруг законопроектов: ставшего законом «о пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений» среди несовершеннолетних и отклоненного «о публичном проявлении нетрадиционных сексуальных отношений» — а также вокруг ювенальной юстиции.

Так, один из инициаторов запрета «публичного проявления нетрадиционных сексуальных отношений», депутат Госдумы Иван Никитчук так обосновал свое негативное отношение к гомосексуальности: «Мы этим законопроектом не запрещаем «этим» заниматься — тычинка в тычинку, пусть под одеялом занимаются, — но (запрещаем) демонстрировать свои бесовские устремления, которые нам Запад навязывает»3. Наряду с такими реверансами в сторону права на самостоятельное обустройство личной жизни и одновременным стремлением скрыть проявление этой свободы от общественных взоров среди поддерживающих закон «о пропаганде» распространены аргументы о важности защиты детства от взрослого «разврата» (например, к ним активно прибегает фундаменталистский православный публицист Алексей Фетисенко4).

Итак, в обосновании законов о «нетрадиционных сексуальных отношениях» мы видим апеллирование сразу к двум территориям автономии: к детству, которое мыслится отделенным от сексуальности, и к пространству предельной интимности «под одеялом», которое мыслится отделенным от взгляда общества.

Государство поддерживает автономию детства, а «нетрадиционную» личную жизнь стремится загнать в границы автономии «под одеялом»

Похожим образом пытаются аргументировать необходимость противостояния ювенальной юстиции: суверенитет семьи как самостоятельной единицы общества провозглашается лучшей защитой ребенка от опасных внешних влияний5. Здесь снова обращает на себя внимание то, что именно либеральную идею автономии противники ювенальной юстиции пытаются привлечь для оправдания консервативных норм и ценностей. В то же время сторонники ювенальной юстиции, в основном придерживаясь либеральных ценностей, разумеется, пользуются той же идеей автономии, но применительно не к семье, а к ребенку, и ставят в центр своей аргументации идею о суверенности ребенка как особого самостоятельного субъекта права. Тем самым автономия прав ребенка вступает в конфликт с автономией семьи от внешнего законодательства.

Как в случае запретов, связанных с «нетрадиционными сексуальными отношениями», так и в случае ювенальной юстиции государство лавирует между требованиями автономии применительно к разным социальным единицам — одних считает необходимым оберегать от внешнего влияния и вторжения, а для других — вводить ограничения и препятствовать их экспансии вовне, за пределы своей автономии. В частности, государство поддерживает автономию детства, а «нетрадиционную» личную жизнь стремится загнать в границы автономии «под одеялом». Таким образом, государство отчасти балансирует между автономиями — например, как сказано выше, закон «о пропаганде» был принят, но более вопиющая инициатива «о публичном выражении» была отклонена. Однако чаще всего это балансирование с максимально консервативным уклоном: хотя формально никакая из автономий полностью не уничтожается, «неправильное» фактически все чаще подвергается репрессиям, которые оформляются аргументами о законности и здравом смысле. Приостановка введения ювенальной юстиции сопровождалась риторикой умеренности: по словам пресс-секретаря президента Дмитрия Пескова, Владимир Путин «скептически относится к идее ювенальной юстиции», придерживаясь «более сбалансированной, взвешенной позиции»6.

Ситуации с «нетрадиционными отношениями» и с ювенальной юстицией, как и вынужденное упрятывание выставки «И — Искусство, Ф — Феминизм» на территорию НИИДАР, работают (или призваны работать) на укрепление консервативных «традиционных» семейных ценностей — но, еще раз подчеркну, важно отметить, какой риторикой обосновывается и как именно осуществляется эта поддержка.

Изначально либеральная риторика об автономии используется сегодня не только в конкретных эпизодах внутри страны, но и в общем позиционировании современной России в мире, где власть апроприирует ее для обоснования националистической идеологии, провозглашающей российскую культурную исключительность и особую систему ценностей. Кризис модернистского универсализма и всеобщих проектов эмансипации — сегодня явление общемировое. В Европе неуклонно нарастает влияние правых политических сил, настаивающих на необходимости оберегать европейские ценности от «внешних вторжений» — например, притока мигрантов из Азии и Африки. Европейские или российские ценности в такой правой парадигме опираются на автономию Европы или России как замкнутых геополитических единиц в мировой системе. В России эта идея была законодательно закреплена недавно принятым законом о приоритете решений российского Конституционного суда над вердиктами международных инстанций7. Созвучно этой законодательной инициативе культурные влияния Запада уже привычно характеризуются в России как размывающие автономию российской культуры, отчего России необходимо от них защищаться8. Автономия во всех этих примерах мыслится как напряженная граница, нуждающаяся в охране — то извне, то изнутри — наподобие государственных границ европейских стран, пересекаемых беженцами и мигрантами, или границ Российской Федерации, которые она пытается защитить от приближения НАТО и Европейского союза, при этом нарушая границы Украины.

В такой логике нарушение границ автономии в этической сфере провозглашается одним из тягчайших преступлений, за которым должно даже следовать уголовное наказание. Один из самых громких примеров — дискуссия и судебный процесс вокруг панк-молебна Pussy Riot в Храме Христа Спасителя. Вскоре после этой акции галерист, в прошлом политтехнолог Марат Гельман заявил, что она разрушила то, над постройкой чего он работал все предшествующее десятилетие9 (Cм. также статью Анны Толстовой «Выставочная жизнь 2000-х и 2010-х: поверх цензурных барьеров» в этом номере «Контрапункта» — Прим. ред.), — а именно автономную территорию искусства, в которую не дозволено вторгаться никому извне, — разрушила, именно совершив вылазку в обратном направлении, во внешний мир. В риторике же обвинителей акт Pussy Riot был возведен в статус агрессивного нападения на чужие священные автономии. Именно так можно интерпретировать характерные вопросы защитникам панк-молебна в ХХС: что бы с участницами группы сделали, если бы они пришли в мечеть и там сплясали10, или что бы вы сказали, если бы они станцевали на могиле ваших родителей11. Здесь применительно к Pussy Riot и их акту, направленному против автономии, опять пересекаются консервативная логика, озвученная официально РПЦ и судом, и либеральная, артикулированная Гельманом, — хотя, разумеется, в дальнейшем они оценивают панк-молебен прямо противоположным образом согласно своим ценностным ориентирам (консервативным и либеральным, соответственно).

Плюрализм мнений и идеи свободного рынка

Плюрализм мнений, идеи свободного рынка и конкуренции также своеобразно включены в новую консервативную модель российской идеологии и культуры. Культурную политику Российской Федерации можно мыслить как распределенную между многими реализующими ее агентами, каждый из которых работает со своей целевой аудиторией. При этом действия этих агентов (порой даже напрямую связанных с государством) иногда могут идейно или эстетически противоречить друг другу. Например, по инициативе Военно-исторического общества, возглавляемого министром культуры Владимиром Мединским, в Тверской области был организован музей, экспозиция которого почти полностью посвящена Сталину12, — а в Москве по указу Путина устанавливают мемориал жертвам сталинских репрессий13, апроприируя таким образом давнюю, еще перестроечную идею гражданской общественности (в первую очередь общества «Мемориал»).

Удовлетворяя чаяния горожан, ориентированных на европейский образ жизни, Москву стремятся наполнить атрибутами современного урбанизма, будь то вайфай в парках или велодорожки. И одновременно то же Российское военно-историческое общество порывается установить в городе колоссальный и архаический по формам памятник князю Владимиру14.

В музее «Гараж», спонсором которого является Роман Абрамович, беспрепятственно прошла выставка «Перформанс в России. Картография истории», где демонстрируются произведения групп «Война» и Pussy Riot, — и в то же время продолжаются преследования политических художников, а акцию «Угроза» Петра Павленского решением оргкомитета снимают с конкурса государственной премии «Инновация» 15.

Однако идеологической доминантой в современном российском варианте культурной политики все равно оказывается консерватизм. Каким образом он производится из плюрализма мнений и из созвучной рыночным принципам установки на адресную работу с разными аудиториями потребителей? Это производство имеет два аспекта.

Первый аспект состоит во все более жестком регулировании — с тем, чтобы громче звучали именно консервативные или политически нейтральные голоса. Например, свобода собраний и публичного политического высказывания ограничена пространством «гайд-парков»16 — единственной территории, где есть шанс провести митинг без сложной процедуры согласования с властями (хотя и тут нередки случаи отказов). Эти гайд-парки реализуют опять же идеологему автономии — в их случае, как и в заявлениях о свободе личной жизни, но только «под одеялом», автономия работает почти исключительно как форма сдерживания, ограничивая право граждан на публичное выражение протеста.

Средства на ура-патриотические проекты поступают не только от государства или госкорпораций, но и от частного капитала

Сходным образом выставку «И — Искусство, Ф — Феминизм» приходится размещать на площадке, недоступной для массовой аудитории, а узнать о ней можно только через ресурсы в Интернете, сочувствующие феминизму и заинтересованные в современном искусстве. Излишне говорить, что наиболее массовые медийные каналы, в первую очередь общенациональное телевидение, давно полностью подконтрольны государству и транслируют именно консервативную повестку; а реклама консервативно-патриотических выставок из цикла «Россия. Моя история», проходивших в Москве сперва временно в Манеже, а позже стационарно разместившихся на ВДНХ под именем «исторического парка», была расклеена чуть ли не в каждом вагоне столичного метро.

Слышимость того или иного голоса в общественном или медийном пространстве напрямую связана с финансовой поддержкой. Государство и приближенные к власти лица и институции выделяют немалые деньги на поддержку доминирования в СМИ или на обширную расклейку в метро рекламы «идеологически выдержанных» мероприятий. «Миллиардные президентские гранты на патриотические некоммерческие общественные организации (НКО), — пишут в журнале «Искусство» Сергей Гуськов и Александра Новоженова, — распределяются между теми, кто готов самостоятельно генерировать правильные идеи — православными организациями, казачьими сообществами, байкерами»17. Средства на ура-патриотические проекты исходят не только от государства или госкорпораций, но и от частного капитала. Например, спонсором исторического парка «Моя история» выступил «Норильский никель»18, а выставку «Романовы» в Манеже, подготовленную культурным отделом Патриархии, финансировала частно-государственная «Роснефть»19. Впрочем, в современной России крупная частная собственность всегда так или иначе санкционирована государственной властью — и наоборот, сама государственная власть тесно связана с крупной частной собственностью.

Неравная слышимость и неравные права голосов и мнений при формально признаваемом равенстве, когда преимущество получают те, за кем стоят неотделимые друг от друга власть и крупный капитал, — один из упреков, который левые предъявляют либеральной политической модели как корреляту капиталистического (буржуазного) общества. В современной России это неравенство (как, к слову, и неравенство социальное20) представлено в грубой форме.

Эффективность «исторической России»

Второй аспект производства консервативной гегемонии при сохранении остатков плюрализма мнений можно назвать «логикой консервативной равнодействующей». Консервативная идеология выступает как обладающая правом судить и оценивать любую иную точку зрения — и одновременно превосходящая их все. Возможно, наиболее ярко такую идеологическую модель сформулировал министр культуры Мединский, заявивший, что в Гражданской войне победили не красные и не белые, а «третья сила, которая в Гражданской войне не участвовала, — историческая Россия. Та же самая Россия, которая была тысячу лет до революции и будет впредь. И мы с вами прямо сейчас видим, как уверенно возвращается в свои права историческая Россия — как это было всегда в нашей истории»21. «Историческая Россия» мыслится у Мединского как нечто, преодолевающее любые «мифы» и находящееся по ту сторону борьбы конкретных идей и временных исторических сил: «из Гражданской войны <…> вышло в итоге все то же самое единое Российское государство, которое стало называться СССР. <…> И опять мы оставляем за скобками вопросы текущей мотивации и идеологии»22.

Примером того, как плюрализм мнений вписывается в консервативный консенсус, может служить третья из серии выставок «Россия. Моя история» в Манеже, посвященная событиям от начала Первой до конца Второй мировой войны. На стенах выставки размещено множество цитат самых разных деятелей и мыслителей прошлого и настоящего; эта разноголосица создает у посетителя ощущение сумятицы (в отличие от предыдущих двух серий выставочного блокбастера, «Романовых» и «Рюриковичей», где почти все цитаты подтверждают одну только монархическую консервативную точку зрения). Однако в конце экспозиции зрителям предлагается катарсическое разрешение всех сомнений, достигаемое уже не текстовыми, а словно преодолевающими текст зрелищными средствами, например, видеопроекциями; эту функцию выполняет большой зал, посвященный Великой Отечественной войне и победе в ней, как раз и выступающей, в терминах Мединского, как символ триумфа «исторической России». И сразу на выходе из этого зала расположен стенд, призывающий зрителей в очередной раз задуматься о многогранности фигуры Сталина — среди прочих на стенде приведена цитата из Михаила Шолохова: «Да, был культ… Но была и личность!» По сути, зрителей исподволь подводят к пониманию Победы как одного из возможных оправданий сталинизма с точки зрения большого исторического масштаба.

Владимир Мединский постоянно твердит работникам культуры о необходимости «быть эффективным» в практическом применении к современности

Но за подобной идеологической конструкцией просматривается и определенная экономическая идеология, которая снова удивительным образом инкорпорирует либеральные экономические концепты, связанные со свободным рынком, — а именно концепт эффективности. Именно нечто, называемое слово «эффективность», наряду с укреплением государственных институтов провозглашается оправданием и сутью «исторической России». Примером является периодически появляющееся утверждение об эффективности сталинизма. Патриарх Кирилл на открытии выставки «Моя история. XX век. 1914–1945» в Манеже провозгласил, комментируя сталинскую эпоху, что «успехи того или иного государственного руководителя, который стоял у истоков такого рода возрождения и модернизации страны, нельзя подвергать сомнению, даже если этот руководитель отмечен злодействами»23. А цитата о Сталине как «эффективном менеджере» приписывалась в разное время разным (в основном, консервативным) авторам, и, хотя установить первоисточник оказалось невозможно, так что, по-видимому,  сама цитата — всего лишь фантомное образование, показателен сам факт возникновения такого фантома24. Эти два высказывания отражают крайний (условно сталинистский) полюс диапазона мнений власти. Однако они эксплуатируют некое действительное структурное сходство: идея эффективности (успешности) в либеральной экономической модели выполняет функцию высшего регулятора свободного рынка, превосходящего любые мотивации конкретных общественных и исторических акторов — как и «историческая Россия» оказывается над «красными» и «белыми» в консервативной модели Мединского. Этот же прием властный мейнстрим активно использует уже не для оправданий сталинизма, а в прагматике сегодняшнего дня — апеллируя к высшему историческому предназначению России, во имя которого необходимо затянуть пояса и меньше требовать от государства.

Если политика Мединского, с одной стороны, включает в себя выпады против современного искусства, то с другой — он постоянно твердит о необходимости «быть эффективным» в практическом применении к современности. Так, во время визита в Государственный институт искусствознания Мединский публично отчитал сотрудников за «неэффективность»25.

За время своего пребывания во главе министерства Мединский заменил ряд «неэффективных» руководителей крупных институций на более деятельных — например, директора Третьяковской галереи Ирину Лебедеву на Зельфиру Трегулову. И именно повышение эффективности галереи стало одной из главных целей нового директора26. Одновременно Трегулова всячески подчеркивает свою политическую и идеологическую лояльность власти27.

Разумеется, политика государства, в которой экономическая эффективность и требование зарабатывать самостоятельно сочетаются с идейным служением исторической миссии России, связана со сложным экономическим положением и истощением бюджетных ресурсов. Однако такие экономические императивы вписываются в более общую канву неолиберализма, тенденции которого были заметны в России и ранее.

Неолиберальная политика в сфере культуры

Выше речь шла в основном о риторике, идеологии и требованиях, озвучиваемых государственными агентами. Но об элементах либерализма, включенных в функционирование современного российского режима, можно говорить не только применительно к этим надстроечным, пользуясь марксистским языком, явлениям, но и применительно к базису, к экономической политике и логике происходящего. И здесь можно констатировать, что в сегодняшней России помимо капитализма, в котором политическая власть плотно спаяна с госкорпорациями, в ряде сфер в государственной экономической политике присутствуют неолиберальные черты.

Например, государственные субсидии на культуру сегодня сокращаются, от культурных институций все чаще требуют стремиться к самоокупаемости — то есть к участию в рынке услуг наравне с другими. Как говорит социолог Александр Бикбов: «Министерство культуры выступает исполнителем закона из евангельской притчи (закон Матфея): «всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». <…> Происходит абсолютизация конкурентных отношений, которые всегда присутствуют в культурном секторе — в мире искусства, науки, литературы. Неолиберальная политика культуры намеренно форсирует дисбаланс в этих мирах, закрепляя и усиливая «естественные» неравенства. Предшествующие неолиберализму эксперименты в сфере культурной политики опирались на попытки сгладить эффекты неравенства и обеспечить возможностями творчества и ресурсами культуры тех, кто не попадал на верх иерархий. Новый менеджмент сознательно ориентирован на уже существующую стратификацию в культуре или пытается переиграть ее в пользу тех, кто обеспечен близостью к власти как одним из решающих ресурсов всеобщей конкуренции»28. Функция государства здесь меняется: оно «будет представать уже не хранителем культурного наследия, а просто самым крупным спонсором»29. Идеологию, стремящуюся сблизить и даже отождествить культуру с услугами, которые пользуются популярностью у потребителей, не только транслирует министерство культуры — ее осуществляют на практике другие акторы культурной политики, даже такие крупные и консервативные, как Государственная Третьяковская галерея30.

Неолиберальная политика, однако, касается не только культуры, но и вообще социальной сферы — в том числе образования и медицины, которые все более переводятся на платную основу и от которых требуют подчинения конкурентной логике количественной эффективности. Примером тому — закон ФЗ-83 (называемый неофициально «Законом о коммерциализации бюджетных учреждений»), определяющий финансирование школ/больниц пропорционально числу учащихся/пациентов31. При этом демонтаж социальной инфраструктуры, унаследованной от Советского Союза, и просвещенческого понимания задач культуры, как поясняет Бикбов, «вовсе не препятствует повторному внедрению в музейное пространство, например, ура-патриотических тем. С технической точки зрения эти темы становятся предметом «нейтрального» коммерческого заказа и партнерства, а экспозиционные площадки, которые берутся их реализовать, размывают свою тематическую специализацию»32.

Неолиберальная политика, однако, касается не только культуры, но и вообще социальной сферы — в том числе образования и медицины

Анализируя нашумевшую концепцию «Основ российской государственной культурной политики», Бикбов указывает на присутствующий в ней сплав традиционализма и рыночных ценностей: «Да, культура выступает инструментом, который призван обеспечивать выгоды главному инвестору, то есть государству. Но основное ее назначение подчиняет коммерцию задачам, родственным меркантилизму XVIII века: культура служит закреплению населения на территории и мотивации к потреблению отечественных продуктов».

В условиях нарастающей экономической изоляции России от остального мира и на фоне пропагандируемой политики импортозамещения можно говорить о «закреплении населения на территории и мотивации к потреблению отечественных продуктов» далеко не только применительно к культуре. То есть в целом в современной российской ситуации «меркантилизм» (пользуясь этим термином вслед за Бикбовым) сращивается с неолиберальными экономическими мерами.

1990-е и генезис современного российского режима

В России происходит консервативный националистический поворот. Однако, как я попытался показать, рассматривая срез риторики и политики последних нескольких лет, этот поворот инкорпорирует, порой перетолковывая, некоторые либеральные ценности и элементы неолиберальной экономической модели. Диахронически такое включение можно интерпретировать как следствие предшествующего исторического периода, 1990-х годов, когда Российская Федерация примкнула к глобальному мировому капитализму, и «нулевых» когда произошла стабилизация российской капиталистической модели с упором на усиление роли государства. Эклектичность идеологии сегодняшнего российского режима, которую я попытался обрисовать, напоминает, что он строится не только на унаследованных от Советского Союза силовых ресурсах или не только на модели президентской республики, возникшей после разгона Верховного Cовета в 1993 году. Он также основывается на постсоветской капиталистической экономике и связанных с ней либеральных ценностях, многие из которых все еще отчасти признаются нормативными, пусть и в искаженном виде. Хотя нынешняя власть, включая президента, всячески осуждает и дискредитирует 1990-е годы как время либерального хаоса и использует этот образ в борьбе с внесистемной оппозицией, якобы желающей вернуть страну в тогдашнее состояние33, вместе с тем она вынуждена признавать и свою генетическую связь с этим периодом. Экономически государство продолжает демонтаж остатков социальной инфраструктуры советского периода, а риторически не может полностью размежеваться с либеральной законностью, хотя на практике часто обращает ее в свою противоположность. Символична в этом смысле церемония открытия Ельцин Центра в Екатеринбурге, прославляющего первого президента Российской Федерации, на которой присутствовали, среди прочих, Владимир Путин и Дмитрий Медведев. Путин, в частности, произнес, комментируя период ельцинского президенства: «нужно знать, изучать этот сложный и многозначный, многовекторный опыт, гордиться им и извлекать, безусловно, из него уроки»34.

«Зал свободы» Ельцин Центра посвящен свободам, которые, согласно концепции Центра, принесла России эпоха ельцинских реформ: свободе слова, свободе собраний, свободе перемещения, свободе совести и так далее. Происходящая в последние годы тревожная мутация этих провозглашаемых либеральных свобод заслуживает не просто осуждения — она должна быть оценена как вызов либеральной модели и методам перехода к ней бывших обществ «реального социализма». Сторонникам либерализма не следует закрывать глаза на происшедшую мутацию — напротив, необходимо проанализировать, как именно случилось, что эта модель оказалась использована консервативным авторитарным режимом. Показательно, кстати, что саму идею подобной критики власть опять-таки апроприировала в собственной риторике, примитивно мифологизируя 1990-е как полный хаос и смуту. В каком-то смысле вызов «путинизма» для либералов аналогичен вызову сталинизма для социалистов и коммунистов: недостаточно просто осудить сталинизм как чудовищную мутацию, необходимо проанализировать, что именно в идеях, логике и, главное, методах социалистов и коммунистов сделало его возможным.

Сталинистская мутация остается в России не вполне осмысленной на массовом уровне — и сегодня мы даже наблюдаем подъем симпатий к фигуре Сталина. Однако не буду слишком увлекаться этой исторической аналогией между двумя периодами реакции, последовавшей за революционными переменами начала и конца XX века. Слишком уж она похожа на консервативный миф Мединского об «исторической России», преодолевающей любые смуты, противопоставить которому необходимо анализ конкретных исторических обстоятельств, не нивелирующий и исключающий исторические переломы, революции и их последствия, но, напротив, пытающийся указать их роль в генезисе дальнейших изменений общества.

Примечания

  1. См. интервью автора с Ильей Будрайтскисом о том, как менялось понимание задач исторического музея с Перестройки до нашего времени.: Напреенко Г., Будрайтскис И. Победила ли «историческая Россия»? // Colta.ru. 2016. 25 марта. URL: http://www.colta.ru/articles/raznoglasiya/10454 (доступ 26.05.2016).
  2. Декларация прав человека и гражданина (принята депутатами Генеральных штатов 24 августа 1789 года). URL: http://www.agitclub.ru/museum/revolution1/1789/declaration.htm (доступ 26.05.2016).
  3. Туровский Д. Слушайте, да не нужно про права людей! {Интервью автора законопроекта о «публичном выражении нетрадиционных отношений»} // Meduza.io. 2016. 14 января. URL: https://meduza.io/feature/2016/01/14/slushayte-da-ne-nuzhno-pro-prava-lyudey (доступ 26.05.2016).
  4. Фетисенко А. В России у взрослых нет права развращать детей. Комментарий юриста к Постановлению № 24-П Конституционного Суда РФ. // Православие.ru. URL: http://www.pravoslavie.ru/75587.html (доступ 26.05.2016).
  5. См., например, такую критику в её умеренном варианте: Карпов А. Ювенальная юстиция и неогуманизм // Татьянин день. 2012. 20 сентября. URL: http://www.taday.ru/text/1822788.html (доступ 26.05.2016).
  6. Путин поговорил с родителями // Интерфакс. 2013. 9 февраля. URL: http://www.interfax.ru/russia/289661 (доступ 26.05.2016).
  7. Госдума приняла закон о приоритете КС над международными судами // Новая газета. 2015. 4 декабря. URL: http://www.novayagazeta.ru/news/1698467.html (доступ 26.05.2016).
  8. Пример такой риторики — приведённая ранее реплика Ивана Никитчука.
  9. Об этом было сказано на круглом столе «Искусство и религия» на Винзаводе 5 апреля 2012 года, где присутствовал автор статьи. См. Мельников А. РПЦ ждет от художников объяснений // Независимая газета. 2012. 6 апреля. URL: http://www.ng.ru/culture/2012-04-06/1_rpc.html (доступ 26.05.2016).
  10. См., например, Жолобова М. Звезда шансона объяснила, что ждало бы Pussy Riot в мечети // Утро.ru. 2012. 2 августа. URL: http://www.utro.ru/articles/2012/08/02/1062979.shtml (доступ 26.05.2016).
  11. См., например, дискуссию тут: Pussy Riot и их выходка в ХХС. Обсуждение // ВКонтакте. URL: http://vk.com/topic-1722287_26152783?post=95093 (доступ 26.05.2016).
  12. Музей посвящен приезду Сталина на Калининский фронт летом 1943 года. Cм. В Тверской области открыли музей с бюстом Сталина // Meduza.io. 2015. 4 июля. URL: https://meduza.io/news/2015/07/04/v-tverskoy-oblasti-otkryli-muzey-s-byustom-stalina (доступ 26.05.2016).
  13. Страница конкурса на памятник на сайте Музея ГУЛАГа — URL: http://konkurs.gmig.ru/ (доступ 26.05.2016).
  14. Фещенко В. Видишь, там, на горе, возвышается крест: Зачем Москве памятник князю Владимиру // The Village. 2014. 5 декабря. URL: http://www.the-village.ru/village/city/city/171371-pamyatnik-vladimiru (доступ 26.05.2016).
  15. Акцию «Угроза» Петра Павленского сняли с конкурса «Инновация» // Svoboda.org. 2016. 16 февраля. URL: http://www.svoboda.org/content/article/27555081.html (доступ 26.05.2016).
  16. Более подробно о гайд-парках см. подборку The Village — URL: http://www.the-village.ru/tags/%D0%93%D0%B0%D0%B9%D0%B4-%D0%BF%D0%B0%D1%380%D0%BA (доступ 26.05.2016).
  17. Гуськов С., Новожёнова А. Частное по финансированию, но абсолютно государственное по содержанию // Искусство. 2014, №3. URL: http://www.iskusstvo-info.ru/archive/article/id/209 (доступ 26.05.2016).
  18. См. список партнеров выставки — URL: http://myhistorypark.ru/partners (доступ 26.05.2016).
  19. Патриарх Кирилл возглавил церемонию открытия XII выставки-форума «Православная Русь — ко дню народного единства» // Православие.ru. 2013. 4 ноября. URL: http://www.pravoslavie.ru/65445.html (доступ 26.05.2016).
  20. Матвеев И. Неравенство в России: в поисках настоящих цифр // Открытая левая. 2013. 23 ноября. URL: http://openleft.ru/?p=122 (доступ 26.05.2016).
  21. Мединский: в борьбе “красных” и “белых” победила историческая Россия. Выступление в МГИМО // РИА «Новости». 2015. 20 ноября. URL: http://ria.ru/culture/20151120/1324962428.html (доступ 26.05.2016).
  22. Там же.
  23. Патриарх Кирилл: злодейства не исключали успехов советской власти // Svoboda.org. 2015. 4 ноября. URL: http://www.svoboda.org/content/article/27345123.html (доступ 26.05.2016).
  24. См., например: Филиппов А. В сто первый раз об «эффективном менеджере Сталине» // Свободная Пресса. 2015. 15 ноября. URL: http://svpressa.ru/blogs/article/110256/ (доступ 02.06.2016).
  25. Кириллина Л.В. Защищая последние рубежи. О визите министра культуры Мединского в Государственный институт искусствознания // Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет. URL: http://pstgu.ru/news/smi/2012/12/14/41855/ (доступ 26.05.2016).
  26. Напреенко Г. Привилегии и метафизика в Третьяковской галерее // Colta.ru. 2016. 30 марта. URL: http://www.colta.ru/articles/raznoglasiya/10494 (доступ 26.05.2016).
  27. Азар И. Я не вижу художественной составляющей в акциях Павленского {Интервью директора Третьяковской галереи Зельфиры Трегуловой} // Meduza.io. 2016. 15 марта. URL: https://meduza.io/feature/2016/03/15/ya-ne-vizhu-hudozhestvennoy-sostavlyayuschey-v-aktsiyah-pavlenskogo (доступ 26.05.2016).
  28. Напреенко Г., Бибиков А. Из энциклопедии музей превращается в презентационную площадку // Colta.ru. 2016. 23 марта. URL: http://www.colta.ru/articles/raznoglasiya/10484 (доступ 26.05.2016).
  29. Там же.
  30. Там же.
  31. Текст Закона 83-ФЗ (закон о коммерциализации бюджетных учреждений) // Гражданская инициатива. URL: http://netreforme.org/tekst-zakona-83-fz/ (доступ 26.05.2016).
  32. Там же.
  33. Путин призвал не допустить во власть тех, кто “поураганил” в 90-е годы // РИА «Новости». 2010. 16 декабря. URL: http://ria.ru/politics/20101216/309511640.html (доступ 26.05.2016).
  34. Волков В., Галимова Н., Орлов А. Путин открыл Ельцин Центр // Газета.ru 2015. 25 ноября. URL: http://www.gazeta.ru/politics/2015/11/25_a_7915355.shtml (доступ 26.05.2016).