Мария Липман

От редактора


Наш журнал оказался скоротечным. Нынешний, двенадцатый номер – последний.

Мы начали издавать Контрапункт спустя чуть больше года после присоединения Крыма – события, которое в России Путина стало поворотным пунктом. С тех пор власти встроили Крым в российский политический порядок; был существенно ужесточен политический режим в целом и стали еще слабее позиции регионов по отношению к центру; в этот же период по прошествии четверти века после распада СССР государство всерьез занялось нациестроительством, а радикальные националисты практически утратили влияние. Политические оппозиционеры были приравнены к врагам. Сильно сузились возможности для независимой гражданской активности и негосударственных СМИ — но хотя среда стала совсем неблагоприятной, и те и другие все-таки продолжают заниматься своим делом. Государство стало интенсивно вмешиваться в сферу культуры, но и тут независимым художникам все-таки удается выгородить некоторое пространство для самовыражения. Этим сюжетам (список, конечно, неполный) были посвящены статьи авторов Контрапункта, которые мы публиковали начиная с 2015 года.

Тема нашего последнего номера – символическая и идеологическая сфера современной России. Первое десятилетие после распада Советского Союза прошло в нашей стране под знаком отторжения советского коммунизма. Сама идея строительства нации на идеологической основе была отринута, и соответствующий пункт включен в новую конституцию. Между тем политическая и общественная жизнь страны была пропитана идеологическим: оценка советского прошлого и отношение к западным политическим образцам и ценностям были предметом непримиримых противоречий между правительством Ельцина и коммунистической оппозицией. Политическое противостояние и раскол в обществе привели к кровавым событиям 1993 года; в 1996-м предвыборная кампания Ельцина строилась на антикоммунистических символах – настойчивых напоминаниях о терроре («не дай бог вернется снова») и лишениях коммунистической эпохи («купи еды в последний раз»), но на этот раз борьба, по счастью, не вышла за пределы политики.

Став президентом, Путин быстро покончил с политическим противостоянием – и с политическими страстями. В манифесте «Россия на рубеже тысячелетий», опубликованном за подписью Путина в самом конце 1999 года, говорится о необходимости преодолеть «глубокий идейный и политический раскол в обществе». Речь шла скорее о «замирении», чем о примирении. Путин не предлагал основы для национального консенсуса – вместо этого усилия Кремля были направлены на то, чтобы приглушить разногласия: не запретить вовсе обсуждение острых вопросов, будь то о прошлом или настоящем, а отодвинуть их подальше, чтобы «не будоражить народ». Первым символическим шагом на пути к замирению противоборствующих сторон стала новая комбинация государственных символов, где в одной связке оказались советский гимн, царский герб и триколор, ассоциирующийся с победой Ельцина над силами коммунистической реакции. Еще недавно бушевавшие страсти улеглись; либералы лишились представительства в Думе, коммунисты были постепенно оттеснены на позиции, где они не представляли политической опасности. Кремль получил полный контроль над федеральными телеканалами, где идеологии (и в целом политики) убавилось, зато прибавилось развлечений. «Сегодня очевидно стремительное движение наших электронных СМИ в сторону развлечений, — констатировал Даниил Дондурей в 2006 году, добавив: — Мы не осушили мировоззренческие болота в головах соотечественников, а уже начали развлекаться».

Разумеется, получив контроль над телевидением, власти использовали его для того, чтобы формировать представления сограждан: на протяжении 2000-х годов все более сакральным становилось значение Великой Отечественной войны и победы; разоблачения сталинского террора уступили место нормализации советского прошлого; постепенно любой период в истории России стал освещаться с точки зрения величия российского государства. Однако власти не слишком усердствовали в трансляции этих идеологем.

Попытки более энергичной символической политики были немногочисленны и не обязательно удачны. К их числу можно отнести изменение системы государственных праздников. Вытеснить все еще популярное «коммунистическое» 7 ноября не составило труда, а вот внедрить 4-е оказалось куда сложнее: введение нового праздника не сопровождалось ясным нарративом, который объяснял бы россиянам, что именно они празднуют и почему. В результате государство утратило инициативу, а праздник «присвоили» радикальные националисты. 4 ноября, получившее название Дня народного единства, на несколько лет стало днем проведения «Русских маршей» — красноречивым символом раскола и нетерпимости, а вовсе не единства.

В целом на протяжении 2000-х государство воздерживалось от активного вмешательства в идеологическую сферу. В точной и емкой формулировке Бориса Дубина, это было «государство, которое не достает». Ситуация резко изменилась после массовых протестов 2011–2012 годов. С возвращением Путина в Кремль в 2012 году и особенно на фоне присоединения Крыма российское государство активно взялось за работу в области идей, ценностей и символов.

Ответ властей на протесты не ограничился жесткими мерами в отношении демонстрантов. Вместо проекта замирения, призванного объединять нацию, была избрана тактика размежевания: тех, кто участвовал в антиправительственных митингах, дискредитировали в глазах лояльного большинства как носителей чуждых, западных ценностей, как непатриотичных граждан, действующих против своей страны. Для более убедительного противопоставления патриотов непатриотам требовалось сформулировать некую позитивную «идеологическую» программу – если у протестующих «неправильные» идейные основания, каковы же правильные, патриотичные? Были подняты на щит «традиционные ценности», но на деле эта идеологема строилась главным образом на осуждении «чужих» (геев, современных художников и их поклонников, либералов, западников, тех, кто без должного уважения относится к РПЦ и пр.); собственные идеологические основания формулировались в самых общих, тавтологичных и неопределенных терминах.

Присоединение Крыма обозначило еще более радикальный идеологический поворот. Взрыв патриотических чувств, массовое торжество по поводу присоединения Крымского полуострова к России сформировали столь желанное национальное согласие, до того существовавшее только по поводу победы в Великой Отечественной войне.

Крымский консенсус существенно укрепил легитимность Путина. В начале четвертого срока он не просто лидер вне конкуренции – он отец нации, ее защитник перед лицом многочисленных западных врагов, воплощение российской государственности.

Между тем активизация государства в идейно-символической сфере сопровождается намеренной расплывчатостью и уклончивостью по целому ряду вопросов. За пределами идеологем государственного величия, антизападных и антилиберальных установок и пиетета по отношению к Церкви власти избегают конкретности. Тем временем идеологический разворот Кремля стал дополнительным стимулом для самых разных идеологических акторов, которые сосуществуют в публичном пространстве и развивают собственные идеи и практики. Среди них коммунисты, монархисты, религиозные фундаменталисты и пр.; при условии их полной лояльности Кремль им не препятствует, но и не солидаризируется ни с одной из подобных групп.

Помимо перечисленных в России действуют и другие идеологические акторы. Наши авторы Марлен Ларюэль и Мария Энгстрем подчеркивают, что идеологические инициативы вовсе не всегда исходят от власти, и приводят соответствующие примеры из современной визуальной культуры – кино, моды и музыкальных видео.  «Отдельные люди или группы людей используют пространство визуального для выражения и продвижения своих взглядов», — пишут соавторы. При этом «низовые» идеологи, работающие в сфере культуры и ориентированные на коммерческий успех, «развивают свои бренды вокруг темы России и “русскости” и способствуют укреплению понятия российского “культурного суверенитета”».

Инициативой «снизу» был и «Бессмертный полк», которому посвящена статья Ивана Куриллы.  Несмотря на то, что государство присвоило этот ритуал, Курилла считает, что «”Бессмертный полк” – не просто символический объект, которым легко манипулировать. Семейная память находит себе место независимо от интерпретаций, навязываемых государством, — не обязательно вступая в конфликт, но и не подчиняясь официозу».

Сюжетом Натальи Потаповой является образ России, возникающий при анализе школьного курса истории и, более конкретно, вопросов и ответов Единого государственного экзамена. Александр Ф. Филиппов рассуждает о месте и перспективах модерна в сегодняшней России, где, как кажется, повсеместно побеждают консервативные силы. Ольга Малинова исследует, как меняется в нашей стране России восприятие внешнего Значимого Другого в условиях, когда Америка превратилась в главного врага, а Китай – в партнера и союзника.

Все три рецензии, которые мы публикуем в нашем последнем номере, посвящены книгам, вышедшим в 2018 году. Две пока существуют только по-английски: Steven Levitsky, Daniel Ziblatt, How Democracies Die (рецензент Владимир Гельман) и Shaun Walker. The Long Hangover: Putin’s New Russia and the Ghosts of the Past (рецензент Томас Де Ваал). Третья, “После Европы” Ивана Крастева, уже опубликована в русском переводе (рецензент Федор Лукьянов).

Осталось попрощаться. Вместе с Дмитрием Карцевым, с которым мы издавали Контрапункт, благодарим наших замечательных авторов и переводчиков. Мы выражаем глубокую признательность Университету Джорджа Вашингтона за финансовую и организационную поддержку, а нашим тамошним коллегам из Института европейских, российских и евразийских исследований – за неизменный интерес и внимание к нашей работе и просто за дружеское и сердечное отношение.

Спасибо всем, кто нас читал.


Мария Энгстрем, Марлен Ларюэль

Визуальная культура и идеология

В сегодняшней России визуальное тесно и сложно взаимодействует с политическим и становится важнейшей сферой идеологической конкуренции


Иван Курилла

«Бессмертный полк»:
«праздник со слезами на глазах»,
парад мертвецов или массовый протест?
Споры о смысле и перспективах
нового праздничного ритуала

«Бессмертный полк» трансформировал ключевой праздник, выполняющий в современной России роль «мифа основания», вернув ему человеческое измерение и показав силу гражданской инициативы


Наталья Потапова

Школьный экзамен по истории
и дискурсы российской исторической политики

Исторический процесс в современных пособиях и контрольных заданиях к ЕГЭ представлен ограниченным набором примитивных моделей, которые по степени упрощенности и архаичности недалеко ушли от тех, что использовались в сталинских учебниках


Ольга Малинова

Проблема Значимого Другого.
«Поворот на Восток» в российской внешней политике и анализ риторических ссылок
на США и КНР в дискурсах политиков
и экспертов

Устойчивость новых тенденций в российской внешней политике зависит от того, в какой мере «поворот на Восток» подкреплен представлениями общества о внешних Других


Александр Филиппов

Неустранимая рациональность модерна

Задача состоит в том, чтобы сконструировать и по возможности осуществить сочетание институтов модерна с развивающимися и пытающимися взять верх институтами подлинной и/или имитируемой традиции