Мария Липман

От редактора


Чем глубже конфликт с США и Западом, тем милее россиянам Китай. Половина наших сограждан видят в КНР надежного стратегического и экономического партнера, так же отзывается о Китае и Путин: Китай – «стратегический партнер в самом широком смысле этого слова». Поворот российской политики «на восток» произошел бы и без резкого усугубления конфронтации с Америкой – причиной тому мощное развитие Китая и важность Азиатско-Тихоокеанского региона в целом, — но из-за конфронтации сближение с Китаем происходит громче и интенсивнее; по той же причине в общественных представлениях Китай превратился в лучшего друга России – не менее близкого, чем Беларусь и Казахстан, – с которым хочется укреплять отношения и дальше.

В середине ХХ века между нашей страной и Китаем уже был краткий период дружбы – и даже идейной общности, – но близость продлилась недолго. Во второй половине 1950-х советско-китайская дружба закончилась ссорой, разрывом, а в 1969-м дело дошло до вооруженных столкновений на границе.

В последующие годы неминуемая война с Китаем была постоянным кошмаром и для партийного начальства, и для советских обывателей.

Столкновение с китайским соседом виделось непосредственной угрозой советскому диссиденту Андрею Амальрику. Его знаменитая статья «Просуществует ли СССР до 1984 года», которую принято считать пророческой, была написана в тот же год, когда в кровавых стычках с китайцами на острове Даманский погибли советские пограничники. Среди главных причин грядущего краха Советского Союза Амальрик называл именно войну с Китаем. «Неумолимая логика революции, — писал он, — ведет Китай к войне, которая разрешит тяжелые экономические и социальные проблемы Китая и обеспечит ему ведущее место в современном мире». И уж до совершенно апокалиптических масштабов доводит пророчество о грядущей войне с Китаем Александр Солженицын в своем «Письме вождям Советского Союза»: «… война с Китаем никак не обойдется нам дешевле 60 миллионов голов…. После этой войны русский народ практически перестанет существовать на планете».

В то же самое время президент США Никсон, который не рассматривал всерьез перспективу войны СССР с Китаем, а, напротив, опасался их возможного альянса, уже обдумывал политику сближения с КНР. Через пару лет хитроумный Киссинджер смог ее осуществить. Тайно съездил в Китай сам, а потом уже и Никсон во всеуслышание объявил, что два десятилетия вражды остались позади и теперь Америка будет развивать конструктивные отношения с коммунистическим Китаем.

Войны КНР с Советским Союзом не случилось, но к Китаю в СССР, разумеется, относились с неприязнью и подозрением.

С перестройкой, а потом и с распадом СССР Россия приоткрыла границы; с конца 1992 года в Приморье устремились китайские челночные торговцы и сезонные рабочие. Российский исследователь Жанна Зайончковская назвала этот процесс «миграционным взрывом». «Напористость китайцев, неприхотливость, легкость, с которой они осваивалась в любом городе», писала Зайончковская, вызывала у местного населения «растерянность и смятение».

Никто уже не думал о китайской военной угрозе, но страх перед «китайским вторжением», «экспансией», «завоеванием» распространился чрезвычайно широко и надолго. Газетные заголовки вроде «Китайцы идут», «Россия останется без русских?» («Комсомольская правда», 1999 и 2005 годы), «Мигранты завоюют Россию» («Мир новостей», 2005) активно поддерживали и усугубляли эти страхи. «… единственная их (китайцев) надежда на выживание в исторической перспективе — это мы! – писал Станислав Говорухин в 1994 году. — Наше сырье, наши территории. Уже сейчас мы им отдаем (только в одном Приморском крае) полторы тысячи гектаров кедровых лесов и плодоносной земли … Ширится натуральная экспансия со стороны Китая, массированная китаизация края».

Россияне, особенно в близких к Китаю регионах, покупали на гигантских вещевых рынках дешевый китайский ширпотреб, кляня скверное качество китайских товаров и преисполняясь к Китаю еще большей неприязнью.

«Угроза с Востока — это реальность, — писала  в 1999 году Галина Ковальская в репортаже из Приморского края, — только она не в мифической “экспансии”, а в поселившемся в душах приморцев комплексе национальной неполноценности… Китайцы все еще живут очень бедно. В массе своей гораздо беднее русских. Но наблюдать изо дня в день, как люди, приезжающие на твою землю зарабатывать деньги, не заработанные тобой, пусть медленно, но богатеют, — невыносимо».

В московских магазинах продавцы доверительно сообщали покупателю, что китайское значит второсортное или негодное, по всей видимости компенсируя таким образом то самое чувство неполноценности – за неимением дешевого отечественного приходится-таки покупать китайское. (Представления о дрянном «китайском» качестве весьма устойчивы. Года три назад, отвечая на упрек в том, что «Роснефть» приобретает для сотрудников дорогие айфоны, официальный представитель компании раздраженно ответил: «Ну давайте мы будем покупать китайские паленые смартфоны на открытом тендере согласно существующего законодательства. Вы этого хотите?»)

Тем временем КНР занял одно из «ведущих мест в современном мире», но, вопреки тому, что предрекал Амальрик, добился этого вовсе не ценой войны с Советским Союзом.

Страхи перед расширением китайского присутствия сегодня звучат куда реже (хотя, по утверждению автора нынешнего выпуска Контрапункта Ивана Зуенко, не исчезли окончательно). Большинство россиян (70 процентов) считают, что Китай развивается успешнее России (лишь 20 процентов считают более успешной собственную страну).

Из-за падения рубля, пишет Зуенко, Россия стала для китайских потребителей дешевой страной, отчего существенно вырос туристический поток из Китая. По той же причине китайцам стало невыгодно приезжать в Россию на заработки; те, кто ехал в Россию сезонным рабочим, теперь могут больше заработать в своей стране. А китайским бизнесменам, работающим в России для получения прибыли, стало проще и дешевле нанимать местную рабочую силу.

Сегодня россияне как будто освободились от того комплекса неполноценности, о котором писала Галина Ковальская, – около 80% российских граждан считают КНР дружественной страной. Смириться с превосходством Китая в экономическом развитии, возможно, помогает уверенность в том, что он уступает России в международном влиянии (так считают 65% — против 21%, которые думают, что Китай более влиятелен). Кроме того, в глазах российских граждан огромным преимуществом КНР перед Западом является то, что Китай нас не критикует и не поучает и к тому же, в отличие от множества других стран, не желает подчиняться американскому диктату.

При этом о китайском друге в России мало что знают и, в общем, мало им интересуются. Большинство россиян, несмотря ни на что, полагают, что Россия все-таки ближе к Европе, чем к Азии (55% против 18%). При возможности выбора — съездить ли в европейскую страну, где раньше не бывали, или в Китай  40% наших сограждан предпочли бы Европу (Китай выбрали 28%; среди молодежи соотношение оказалось 61% на 27%). Подавляющее большинство, разумеется, не имеют опыта общения с китайцами, а из тех, у кого такой опыт есть (в основном, это, видимо, жители дальневосточных регионов), больше 70% вынесли впечатление, что китайская культура «чуждая, не похожая на нашу».

Иван Зуенко, чью статью мы публикуем в этом номере, пишет о том, что происходит на приграничных с Китаем территориях сегодня; насколько новая дружба способствует сотрудничеству — не мегапроектам вроде строительства гигантских мостов или трубопроводов, а торгово-экономическому взаимодействию местного масштаба, которое требует взаимного доверия и благоприятной институциональной среды.

Игорь Денисов анализирует трансформацию политического режима в Китае при Си Цзиньпине; среди ее элементов — централизация принятия решений в экономической и социальной сфере и усиление «надстроечных» координирующих структур, подчиненных лично Си Цзиньпину. «Си Цзиньпин, — пишет Денисов, — уже не скован обязательствами коллективного руководства и уверенно расставляет на наиболее важные участки лично преданных себе людей, даже не пытаясь соблюсти баланс между интересами различных группировок».

В материале Марии Репниковой, посвященном взаимодействию китайских властей и СМИ на фоне ужесточения политического режима, читатель найдет определенное сходство с российской ситуацией. «Государство, — пишет Репникова, — пытается заново обозначить красную линию и очертить сферу политически недопустимого… Одновременно с подавлением публичной критики путем репрессий и принуждения наблюдается … более мощное и явное возрождение пропагандистской роли СМИ». В этих обстоятельствах некоторые журналисты «продолжают творчески импровизировать, приноравливаясь к новым ограничениям», а другие «делают выбор в пользу социального предпринимательства или предпочли академическую карьеру за рубежом».

Артем Лукин пишет о Северной Корее, сравнивая то, как Россия, Китай и Соединенные Штаты строят свою политику в условиях нарастающего кризиса вокруг северокорейской ядерной программы.

Статья Дмитрия Стрельцова посвящена отношениям России с Японией. Для России, подчеркивает автор, Япония —не главный внешнеполитический партнер в Азии. Куда важнее Китай. Однако «диалог с Японией по вопросам безопасности расширяет для Москвы пространство дипломатического маневра на азиатском направлении».

Как всегда, мы предлагаем вашему вниманию рецензии на важные и интересные книги, вышедшие недавно и не переведенные на русский язык. Георгий Касьянов рецензирует книгу Энн Эпплбаум «Красный голод: война Сталина против Украины» (Red Famine: Stalin’s War on Ukraine) о голоде в Украине 1932–1933 годов. Рецензия Генри Хейла посвящена работе Григора Поп-Элечеса и Джошуа Такера «Тень коммунизма: Историческое наследие и современные политические установки» (Communism’s Shadow: Historical Legacies and Contemporary Political Attitudes). Александр Кустарев оценивает анализ современного европейского популизма, изложенный в книге Михаэля Лачинского «Устрашитесь и следуйте за нами» (Michael Laczinski. Fuerchtet euch und folgt uns). Дмитрий Козлов пишет о книге Мэтью Ли Миллера «Американская ”Юношеская христианская ассоциация” (YMCA) и русская культура: Сохранение и распространение православного христианства» (Mathew Lee Miller. The American YMCA and Russian Culture: The Preservation and Expansion of Orthodox Christianity, 1900–1940).


Мария Энгстрем, Марлен Ларюэль

Визуальная культура и идеология

В сегодняшней России визуальное тесно и сложно взаимодействует с политическим и становится важнейшей сферой идеологической конкуренции


Иван Курилла

«Бессмертный полк»:
«праздник со слезами на глазах»,
парад мертвецов или массовый протест?
Споры о смысле и перспективах
нового праздничного ритуала

«Бессмертный полк» трансформировал ключевой праздник, выполняющий в современной России роль «мифа основания», вернув ему человеческое измерение и показав силу гражданской инициативы


Наталья Потапова

Школьный экзамен по истории
и дискурсы российской исторической политики

Исторический процесс в современных пособиях и контрольных заданиях к ЕГЭ представлен ограниченным набором примитивных моделей, которые по степени упрощенности и архаичности недалеко ушли от тех, что использовались в сталинских учебниках


Ольга Малинова

Проблема Значимого Другого.
«Поворот на Восток» в российской внешней политике и анализ риторических ссылок
на США и КНР в дискурсах политиков
и экспертов

Устойчивость новых тенденций в российской внешней политике зависит от того, в какой мере «поворот на Восток» подкреплен представлениями общества о внешних Других


Александр Филиппов

Неустранимая рациональность модерна

Задача состоит в том, чтобы сконструировать и по возможности осуществить сочетание институтов модерна с развивающимися и пытающимися взять верх институтами подлинной и/или имитируемой традиции